Рождение без возникновения: смешение вместо творения из ничего

Слова, которым переставили мебель

Обычный язык щедр на драму: вещь «возникла», человек «погиб», дерево «умерло». Эмпедокл не спорил с тем, что глазу видны появление и исчезновение. Он спорил с тем, как эти события понимать. В сохранившихся строках поэмы рождение и гибель оказываются названиями, которые люди дают смешению и разъединению более постоянных начал. Язык остаётся прежним, но за кулисами вместо фокуса с пустой шляпой работает перестановка деталей.

Такой ход отвечает на старую философскую неприятность. Если нечто действительно возникает из полного небытия, надо объяснить, каким образом небытие вообще стало поставщиком материала. Если нечто превращается в совершенное ничто, надо объяснить, куда исчезло всё, что было в нём. Для Эмпедокла оба вопроса выглядят плохо поставленными. Видимая вещь может прекратить быть именно этой вещью, не отдавая миру своих составляющих в небытие.

Корни и силы: механизм без фабрики чудес

Устойчивыми началами Эмпедокл называет четыре «корня», позднее привычно отождествляемые с землёй, водой, воздухом и огнём. Это не перечень современных веществ и не школьная таблица, сокращённая до четырёх клеток. Речь идёт о базовых родах телесной реальности в его космологии. Они не возникают и не гибнут, зато могут входить в самые разные соединения. Плоть, растение, облако или кость различаются не тем, что для каждого случая создан особый материал, а составом и устройством смеси.

Одних корней для рассказа мало: неподвижный набор частей ещё не объясняет перемену. Поэтому в схеме действуют Любовь, соединяющая и смешивающая, и Вражда, разделяющая и разводящая. Эти имена поэтичны, но функция у них космологическая: они обозначают направленности процессов, а не семейную ссору богов на олимпийском балконе. При преобладании соединения составные вещи собираются; при преобладании разделения распадаются и обособляются. Никакого мастера, ежеминутно лепящего мир заново, для этого механизма не требуется.

Пример, который не должен притворяться лабораторией

Куча разноцветных камешков помогает увидеть логику модели. Из одного и того же набора можно сложить круг, дорожку или узор; разрушение круга не уничтожает камешки, а новая фигура не вызывает их из пустоты. Учебный пример не принадлежит Эмпедоклу и не повторяет его физику до мелочей. Он лишь показывает разницу между изменением целого и уничтожением его составляющих. У философа части не лежат в аккуратной коробке и не послушны детской руке: их смешение происходит в космическом цикле.

Отсюда следует важная граница. Учение о корнях не даёт современного описания химических реакций, строения клеток или сохранения массы в точных измерениях. Оно предлагает метафизическую схему: постоянные основы позволяют всерьёз говорить об изменчивом мире, не объявляя изменение обманом. Детали этой схемы — четыре корня, две силы, их цикл — остаются античной гипотезой, а не ранней версией естествознания с готовыми приборами. Но вопрос поставлен удивительно живуче: что именно сохраняется, когда знакомая вещь перестаёт быть собой?

Зачем понадобилась такая строгость

Цена модели — отказ от буквального рождения и буквальной смерти составных вещей. Это может показаться игрой в определения, пока не заметна её цель. Эмпедокл хотел удержать вместе два опыта: разум требует не выводить бытие из небытия, а зрение ежедневно показывает рост, распад, питание и смешение. Вместо выбора между неподвижным миром и беспорядочной магией он распределяет устойчивость и перемену по разным уровням. Корни постоянны; их временные союзы нет.

Такой ответ не устраняет все трудности. Остаётся спрашивать, почему именно четыре корня, как точно действуют Любовь и Вражда и можно ли объяснить качество вещи одной пропорцией смеси. Сохранившиеся фрагменты не выдают подробную инструкцию на все случаи жизни, а поздние пересказы добавляют собственную оптику. Поэтому разумнее видеть здесь не законченную физическую теорию, а смелую конструкцию: изменению разрешено быть реальным, но запрещено требовать материал из ниоткуда.