«Был мальчиком, девочкой, кустом и птицей»: переселение

Четыре облика в одной строке

Фрагмент DK 31 B117 перечисляет прежние формы существования: мальчика, девочку, куст, птицу и рыбу. Перечень короток, зато его эффект точен. Человеческое, растительное и животное не выстроены в удобную лестницу, где наверху стоит человек с табличкой «главный». Все они оказываются остановками одного странствия. Поэтическая фраза не рассказывает, когда произошёл каждый переход и как выглядел его механизм; она ломает привычную дистанцию между наблюдателем и тем, на кого он смотрит.

Само слово «переселение» удобно, но не должно создавать иллюзию поздней готовой доктрины с подробной картой. Сохранившиеся фрагменты Эмпедокла обрывочны, а античные авторы пересказывали его через собственные интересы. Можно уверенно сказать, что поэт связывал живое существование с чередой разных обликов. Нельзя уверенно составить из нескольких строк паспорт каждой души, порядок всех превращений и правила возврата для каждого отдельного существа. Древний текст здесь намеренно широк, а не недописан современным редактором.

Зачем поэту такая множественность

Перечень форм имеет нравственный нерв. Если живые существа соединены общим кругом странствий, убийство животного получает иной смысл: перед ножом или жертвенником может оказаться не безымянный ресурс, а родственник по этому кругу. Эмпедокл не предлагает современную теорию прав животных и не использует язык экологического законодательства. Его аргумент религиозен: осквернение и насилие удерживают даймона в тяжёлом пути, тогда как очищение обещает выход из него.

Из этого следует важная оговорка. Переселение у Эмпедокла не является коллекцией занимательных биографий из прошлых эпох. В фрагментах нет проверяемого рассказа о том, как некто вспомнил конкретный дом, имя или разговор из прежнего облика. Позднейшая литература любит превращать такую тему в экзамен для памяти, но поэтический текст занят другим: он заставляет увидеть собственную жизнь как часть значительно более широкого и уязвимого родства. Достоверность этой религиозной картины нельзя проверить методами современной биографии; её историческое присутствие в поэме — другой, вполне осмысленный вопрос.

Куст — не случайная экзотика

Растение в списке особенно мешает привычной схеме, и потому особенно ценно. Птица или рыба ещё позволяют сохранить старую дистанцию: животное движется, смотрит, бежит от опасности. Куст почти лишён таких признаков в человеческом восприятии. Включив его в ряд, Эмпедокл расширяет область родства дальше обычного сочувствия к знакомому зверю. Это не ботаническое исследование и не заявление о растительной нервной системе; поэт говорит языком священной взаимосвязанности.

Нельзя, однако, делать из этой строки прямой портрет древнегреческого быта. Неизвестно, как далеко зашли практические запреты конкретных последователей, одинаково ли их понимали разные круги и что именно считалось допустимой пищей. Даже связывать все фрагменты в единую безупречно ровную систему рискованно: до читателя дошли куски поэм, а не авторское оглавление с разъяснениями. Честное чтение не обедняет идею, а защищает её от пластмассовой определённости.

Между мифом, этикой и физикой

У Эмпедокла рядом существуют рассуждения о четырёх корнях и силах Любви и Вражды, а также религиозная речь о вине и очищении. Их связь реальна хотя бы на уровне образов смешения, разделения и возвращения, но точная стыковка остаётся предметом спора. Не следует представлять переселение как вывод из физической формулы: стихии смешиваются по одним описаниям, а странствующий даймон наказан в другом поэтическом регистре. Между регистрами есть мосты, но нет сохранившейся инженерной схемы моста.

Современные аналогии полезны лишь на короткой дистанции. Идея взаимосвязи форм жизни может напомнить о привычке смотреть на живое не как на склад предметов, однако она не предвосхищает эволюционную теорию, генетику или экологию в их научном смысле. Эмпедокл не объяснял общее происхождение видов через наследование и отбор. Его строка сильна собственной задачей: она превращает разницу тел в повод для ответственности. Для этого ей не требуется выдавать себя за учебник, написанный на двадцать пять веков раньше срока.