Истечения и поры: как вещи достигают чувств

Мир выходит навстречу

Эмпедокл представлял вещи как источники истечений: от предметов отделяются тонкие потоки или частицы, способные достигать органов чувств. Слово легко соблазняет картиной дыма, который лениво ползёт от каждого камня. Речь, однако, идёт не о бытовом запахе и не об одном специальном веществе. Истечения — общий язык, которым древняя теория пыталась объяснить, почему зрение, запах, вкус и осязание вообще имеют предмет, а не возникают в теле из скуки.

Навстречу истечениям стоят поры — проходы или отверстия, различающиеся размером и устройством. Восприятие происходит там, где поток и проход подходят друг другу. У модели есть почти ремесленная интуиция: ключ не открывает всякую дверь, сито пропускает одно и удерживает другое, а форма соединения важнее абстрактного слова «контакт». Эмпедокл переносит такую логику на живое тело и на весь чувственный опыт.

Эта схема связана с его более широкой картиной природы. Вещи состоят из четырёх корней — земли, воды, воздуха и огня, — а Любовь и Вражда соединяют и разъединяют смеси. Поэтому различие ощущений можно мыслить как различие составов и соответствий, а не как каприз отдельной души. Теория выглядит монументально, хотя построена из очень простого жеста: что-то приходит извне, что-то пропускает его внутрь.

Цвет, поры и свидетельство Платона

В платоновском «Меноне» передана мысль, особенно близкая этой традиции: цвет есть истечение от фигур, соразмерное зрению и потому воспринимаемое. Диалог не является страницей из эмпедокловской поэмы и не должен превращаться в нотариально заверенную цитату. Но он сохраняет важный мотив — соответствие между тем, что исходит от видимой вещи, и путями восприятия в глазу.

Для древней модели цвет не сводится к тому, что предмет молча ждёт на поверхности, пока его назовут красным или белым. Восприятие требует встречи. Это делает теорию одновременно смелой и уязвимой: она пытается сказать не только «глаз видит», но и «почему именно этот глаз видит именно это». В её распоряжении нет волновой оптики, спектра, рецепторов сетчатки и нервных импульсов, зато есть форма, движение и подгонка путей.

Современная физика объясняет цвет взаимодействием света с веществом и работой зрительной системы; никакие эмпедокловские поры не служат фильтрами для готовых красок. Даже удобная аналогия с замком и ключом здесь имеет предел: она может прояснить принцип избирательности, но не заменит устройство глаза. Сходство находится на уровне вопроса о соответствии, а не на уровне ответа. Объявлять древнего автора ранним автором учебника по нейробиологии было бы особенно ловким способом перестать его понимать.

Удачная догадка и её узкий коридор

Сильная сторона модели — отказ от безмеханического восприятия. Между предметом и чувством у Эмпедокла есть посредник, а у органа есть строение. Позднейшие мыслители будут спорить, исходит ли нечто от объекта или, напротив, глаз действует наружу; сама постановка спора показывает, что зрение перестали считать простым внутренним озарением. Эмпедокл выбрал сторону поступления извне, хотя его версия этого поступления осталась древней и вещественной.

Слабость лежит в чрезмерной универсальности. Поры и истечения могут объяснить почти всё ровно до той минуты, когда приходится измерить скорость, состав, путь или изменение сигнала. Модель не предлагает способа отличить верное соответствие от неверного, не описывает работу мозга и не объясняет, почему одно и то же зрительное впечатление меняется при другом освещении. Слово «поры» превращается в удобную дверь, за которой ещё нет подробного плана дома.

Полезнее всего читать эту теорию как историческую попытку связать строение мира со строением чувства. Она не была скрытой современной физикой и не была чистой сказкой о невидимых крупинках. В нескольких понятиях Эмпедокл собрал материализм своего времени: вещи действуют, тела устроены неодинаково, а познание зависит от их встречи. Получилась не точная карта восприятия, но честная по масштабу заявка на такую карту — с дорогими ошибками и неожиданно живой инженерной интуицией.