«Очищения»: религиозные стихи и спор о двух поэмах

Очищение не как бытовая инструкция

Слово «очищения» легко уводит к набору ритуальных советов: что съесть, куда не ходить, чем окропить порог. Сохранившиеся стихи Эмпедокла устроены шире и тревожнее. Они говорят о вине, которая ввергает живое существо в долгий круг перемен, и о необходимости изменить образ жизни. Обряд здесь важен, но не исчерпывает дело: очищение связано с тем, как человек относится к другим живым существам и к собственному месту в мире.

Особенно заметна тема переселения. В поэтической речи душа или божественное существо оказывается изгнанником, проходит через разные смертные формы и несёт последствия прежнего проступка. Современному читателю хочется быстро поставить ярлык «учение о реинкарнации» и перейти к следующей вкладке. Такой ярлык приблизительно указывает направление, но скрывает главное: фрагменты не дают полной схемы, сроков и правил этого пути. Они передают религиозно-этический горизонт, а не готовую карту загробной администрации.

С этим же горизонтом связывают резкое осуждение кровопролития и жертвоприношений. Оно не выглядит случайной сентиментальной вставкой в философскую систему. Если живое способно участвовать в общем круге существования, насилие нельзя считать просто техническим способом добыть пищу или заслужить благосклонность богов. При этом из нескольких строк нельзя без остатка восстановить повседневную практику автора, меню его дома или устав несуществующей школы. Фрагмент надёжнее легенды именно тем, что оставляет такие детали незаполненными.

Две поэмы или один большой замысел

Античные свидетельства обычно называют «Очищения» отдельным произведением рядом с «О природе». Для истории текста это веская отправная точка: поздние авторы помнили два названия и связывали с ними разные группы тем. Отсюда разумно говорить о двух поэмах, пока нет сильного основания поступить иначе. Но названия и каталожная привычка поздней традиции ещё не гарантируют, что между произведениями пролегала стена, которую автор выстроил с современным издательским тщанием.

Некоторые исследователи предполагают, что физическое объяснение мира и религиозные строки могли быть частями одного более широкого проекта. Основание для такого предположения дают переклички мотивов: смешение и разделение начал, судьба живого, космический порядок, вина и очищение не живут в совершенно разных вселенных. Другие исследователи сохраняют разделение, потому что тон, адресация и тематические центры фрагментов заметно различаются. Спор идёт не о том, был ли Эмпедокл «на самом деле» рационалистом или мистиком; такая развилка слишком удобна и слишком груба для дошедшего материала.

Страсбургский папирус сделал этот вопрос острее, поскольку рядом с космологическими рассуждениями сохранил мотивы, которые раньше охотно относили к религиозной поэме. Из этого не следует, что две поэмы автоматически слились в одну. Папирус показывает пересечение языков и тем, а не выдаёт окончательный штамп на обложку. Честная формула здесь скромнее эффектного приговора: граница двух сочинений вероятна по традиции, но её устройство и жёсткость обсуждаются.

Чему учит неудобное соседство

«Очищения» не стоит превращать в приложение с моральными цитатами к более «серьёзной» натурфилософии. Для Эмпедокла разговор о мире затрагивает и участь живого существа, и способы избегать вины. Космос не лежит на одном столе, а человеческая жизнь — на другом; поэтическое мышление как раз связывает эти масштабы. Такой ход непривычен современному делению знания, но он помогает понять, почему язык стиха одновременно говорит о материи, божествах, питании и изгнании.

В то же время было бы ошибкой объявить «Очищения» ранним манифестом современных прав животных, экологической программой или психологическим руководством. В них нет сегодняшних правовых категорий и научных понятий. Сходство отдельных интуиций может быть интересным для читателя, но сходство не равняется тождеству. Эмпедокл мыслит в религиозной и космологической рамке своего времени, а не предвосхищает готовыми фразами будущие споры.

Неполнота текста здесь не только помеха. Она заставляет различать три уровня: сами строки, поздние сообщения о названии поэмы и современные модели её состава. Первый уровень позволяет уверенно говорить о вине, переселении и очищении; второй — о традиционном названии отдельного сочинения; третий — о гипотезах, как это сочинение соотносилось с «О природе». Когда эти уровни не смешивают, религиозные стихи перестают быть туманной декорацией и становятся тем, чем они дошли: сильным, но неполным аргументом о порядке жизни и мира.