Какие существа выживают: Эмпедокл и удачные сочетания

Рассказ, дошедший через Аристотеля

Самая известная формула о «выживших удачных сочетаниях» приходит не из полной страницы Эмпедокла, а через Аристотеля. Рассуждая о природе и цели, Аристотель приводит оппонентский ход: части могли соединяться случайно, и те составы, что оказались пригодны, сохранялись; несообразные же погибали. Это драгоценное свидетельство, но не стенограмма с папируса.

Его смысл легко увидеть на простом примере. Если в мире возникают разные соединения частей, одни могут позволять питаться, двигаться и производить потомство, другие — нет. Первые продолжают быть заметны, вторые не имеют продолжения. Здесь важен не добрый судья, раздающий медали удачным телам, а различие между тем, что держится, и тем, что распадается или гибнет.

Аристотель использует этот мотив в собственном споре о целевой устроенности природы. Поэтому пересказ окрашен его вопросами и его терминологией. Нельзя уверенно приписать Эмпедоклу каждую подробность аргумента Аристотеля, как нельзя выдать конспект критика за утраченную главу автора. Но связь с эмпедокловой зоогонией и с необычными сочетаниями частей подтверждается и другими свидетельствами.

Где здесь удача, а где устройство мира

Слово «случай» в такой картине не означает современную статистику с урнами и процентами. У Эмпедокла мир уже имеет материал и силы: четыре корня смешиваются и разделяются под действием Любви и Вражды. Необычные соединения возникают внутри космического цикла, а не в пустом пространстве, где природа ежеминутно бросает бесконечное число костей.

Удачным оказывается сочетание, способное существовать как живое целое. Это объясняет, почему наблюдатель видит привычных животных, хотя в рассказе допускаются и неподходящие конфигурации. Понятие жизнеспособности здесь работает как фильтр результата: не всякое сложение частей удерживается. В этом месте древняя мысль становится удивительно цепкой, хотя её инструменты ещё грубы и поэтичны.

Однако «сохраняются» не обязательно означает подробный механизм размножения. Сохранившиеся фрагменты не дают модели передачи признаков от родителей потомкам, не различают варианты внутри вида и не описывают медленную смену поколений. В них нет и расчёта, по которому одна форма постепенно превращается в другую. Картина объясняет наличие пригодных сочетаний, но не строит современную историю происхождения видов.

Почему Дарвина не стоит селить в сицилийскую поэму

Сходство с естественным отбором всё же не выдумано на пустом месте. В обоих случаях неблагоприятные формы не остаются в видимом мире, а пригодность имеет последствия. Этого достаточно для интересной исторической рифмы. Но рифма не равна родству понятий: несколько одинаковых слов ещё не образуют общую теорию.

Естественный отбор в современном смысле требует воспроизводства, наследственной изменчивости и различного успеха вариантов в популяциях на протяжении поколений. У Эмпедокла нет такого набора. Его четыре корня не мутируют, Любовь и Вражда не являются условиями среды, а «вид» не выступает единицей длительного исторического изменения. Современная биология добавляет к фильтру механизм наследования и проверяемые наблюдения; античная схема этого не содержит.

Поэтому честная формула скромнее и интереснее громкой. Эмпедокл, насколько позволяют судить фрагменты и Аристотель, допустил, что устойчивость живого может зависеть от пригодности сочетания, а не только от заранее завершённого замысла. Это ранний интеллектуальный поворот, не черновик учебника XIX века. От него полезно идти не к преждевременной короне «первого эволюциониста», а к точному вопросу: какую проблему пытался решить древний поэт и какими средствами мог это сделать.